Всё внутри словно умирает… Тугая волна обжигающей боли накатывает со стороны сердца… Желудок скрутило жгутом…
Верить людям всё же нельзя. «Не сотвори себе кумира», кажется так там говорилось. Создав, жестоко поплатишься…
Боюсь, пойдя против воли бога, создав себе кумира, я сама подвела себя под нож гильётины.
Сердце стучит в рёбра, давит, мечтает выскочить прочь из тесноты грудной клетки. Оно болит, разрывается, хочет улететь и не видеть, что происходит с его розовыми мечтами. Оно не хочет видеть, как его надежды втаптывают в грязь! Но куда оно денется, бренное, уязвимое и больное, со сломанными крыльями, с растерзаной плотью, словно его рвали сотни псов…?
Оно не сможет уйти далеко… Оно запнётся, сорвётся с высоты и рухнет на землю, разбившись.
Силы теплются в рваных ранах, но крылья уже не поднимут его в воздух. Так оно и будет лежать, израненное, позабытое, растоптаное, никому ненужное. Возможно, кто-то сжалится и поднимет его из грязи. Обогреет, прижмёт к груди и вылечит Любовью настоящей, а не вымышленной. И сердце вновь оживёт. Но оно уже не будет петь в золотой клетке. Оно будет тихо сидеть на подоконнике, смотреть на дождь за окном и молчать, оберегая перевязанные, оборванные крылья.
И как бы его не любили, как бы не согревали — оно будет недоверчиво коситься на Любовь, поджимая обрубки крыльев, истекая солоноватой кровью. Оно будет стонать ночами, обливаться слезами, но больше никогда не полюбит. В ночи, при полной луне оно будет тоскливо сжиматься, проклиная зверя, напавшего на него. А имя этому зверю — Михаэль Драу.
Верить людям всё же нельзя. «Не сотвори себе кумира», кажется так там говорилось. Создав, жестоко поплатишься…
Боюсь, пойдя против воли бога, создав себе кумира, я сама подвела себя под нож гильётины.
Сердце стучит в рёбра, давит, мечтает выскочить прочь из тесноты грудной клетки. Оно болит, разрывается, хочет улететь и не видеть, что происходит с его розовыми мечтами. Оно не хочет видеть, как его надежды втаптывают в грязь! Но куда оно денется, бренное, уязвимое и больное, со сломанными крыльями, с растерзаной плотью, словно его рвали сотни псов…?
Оно не сможет уйти далеко… Оно запнётся, сорвётся с высоты и рухнет на землю, разбившись.
Силы теплются в рваных ранах, но крылья уже не поднимут его в воздух. Так оно и будет лежать, израненное, позабытое, растоптаное, никому ненужное. Возможно, кто-то сжалится и поднимет его из грязи. Обогреет, прижмёт к груди и вылечит Любовью настоящей, а не вымышленной. И сердце вновь оживёт. Но оно уже не будет петь в золотой клетке. Оно будет тихо сидеть на подоконнике, смотреть на дождь за окном и молчать, оберегая перевязанные, оборванные крылья.
И как бы его не любили, как бы не согревали — оно будет недоверчиво коситься на Любовь, поджимая обрубки крыльев, истекая солоноватой кровью. Оно будет стонать ночами, обливаться слезами, но больше никогда не полюбит. В ночи, при полной луне оно будет тоскливо сжиматься, проклиная зверя, напавшего на него. А имя этому зверю — Михаэль Драу.